kreatiffchik.ru

Чертово время и чертовы люди. Как они надоели со своими проблемами. Тонны бумаги за месяц, ещё целая стопка непрочитанных книг. Ну сколько можно?!
-Пожевать бы…
-У тебя же через три минуты доклад.
-Есть хочу. Курить хочу. Доклад не хочу.
Десятки разноцветных слайдов с графиками. Люди с диктофонами, блокнотами и камерами. Когда фотографирую я – улыбается; мне можно, я следующим эшелоном. Два невыносимых дня и ради чего? Диплом, звания, новые перспективы. Если честно, то просто хочется курить. Два часа в душной комнате над проектором и ноутбуком, потом тридцать минут за кафедрой, пара километров по бесконечным коридорам и наконец-то сигарета. Не разговариваем. Словарный запас на сегодня исчерпан.
Очередная металлическая кнопка под нижней губой. На языке россыпь из трёх маленьких гаечек. Говорят, к пирсингу быстро привыкаешь. Только иногда чувствуешь металлический привкус во рту и тошноту. Если начинается аллергия на любой из металлов – убрать всё металлическое, в том числе и нагрудный крестик. Его положить в карман, а лучше – выбросить. У неё аллергия не на веру, а на религию, может даже на самого б-га.
Забежав на пятый этаж, начинает материться. Усаживается рядом со мной и говорит, что хочет бросить курить. Эту песню я слушаю уже два года, а на деле все знают – мы оба никотиновые наркоманы. Больше сигарет она любит только свою сестру. Они совершенно непохожи, иногда ненавидят друг друга, иногда не могут что-то делать по отдельности. Любить ненавидя – тот ещё парадокс, так же, как и аллергия на б-га.
Ты часто вспоминаешь детство. Помнишь каждую минуту несчастий, знаешь все свои изъяны и успешно используешь их. Самый главный ресурс жизни – собственные достижения. Наверное поэтому в рамке на стене очередной кусок картона, а в кармане куртки сигареты и зажигалка. Посмотри, в пакете бутылка коньяка.
Во мне тогда что-то увидели. Что именно – я не знаю. Просто дали желтый шарфик, накинули сверху пальто и отвезли в старый покосившийся корпус. Подобралась занятная компания. Мы, в желтых шарфиках за обшарпанными столами, пара десятков серых лиц и счастливая семёрка ученых мужей. Вся чертовщина уложилась в три минуты, осталось ещё десять секунд, которые нужно занять. Тогда она хитро улыбнулась.
-Мы сделаем вас красиво…
Красиво сделали не раз, не два, не три. Экстремальный тренинг с алкоголем и таблетками – лучшая терапия для офисных работников. А как нужно развлекаться – это другая история…
Иногда рад, что связался с такими людьми. При них можно думать, а можно не думать. Можно решать задачи, а можно пить пиво. Слайды, графики, тренинги, конференции, доклады. Она человек науки, я иногда тоже. А ещё бизнес, но про это мы никогда не расскажем.

Когда чувствуешь себя картофелем, завернутым в фольгу; когда тело плавится, а по вискам колотит невидимый кузнец-садист, да колотит с таким усердием, что только держись! – работу свою он делает явно на совесть; когда невозможно сидеть на месте, а при движении в лицо бьют раскаленные волны воздуха – всё это невыносимо, хотя выносить приходится, раз за разом. Это жара другого рода. Это не горячий пляж Лас-Пальмаса и не пустынный зной. Это всё намного проще. Это Сибирь, причем в январе месяце, в самом «сердце» холодного фронта. Это железная коробка, вагон № 9, скорый поезд из пункта А в пункт В.
«А что я тут делаю?» – вопросы задавать слишком поздно, они из разряда насущных переходят в разряд риторических. На градуснике вагона +32 градуса. Голые торсы соседей по вагону, мокрые лица, запах десятка дезодорантов… Вот ведь что интересно: за стеклом -32. Снежные покрывала на деревьях, метровые сугробы, окоченевшие люди на станциях.
Выхожу покурить в тамбур и тут же с ног сбивает невидимая кувалда настоящего мороза, а в затылок всё ещё стучит бревно раскаленного купейного воздуха. Отечественные железные дороги предоставляют своим клиентом поистине огромный выбор: свариться или замерзнуть. Я всё-таки предпочитаю замерзнуть, жару моё тело не того.
Туда, потом сюда, возвращаться обратно и снова покупать билеты, проездные купоны, черт знает что ещё – главное двигаться. И не важно как получится на этот раз, ощущение дороги и движения – в этом что-то есть. Что – не скажу, но что-то определенно есть. Даже не это женщина лет сорока с диким взглядом провинциального коммерсанта и не её малолетний сын с повадками истерика, которые оказались в моем купе. Другое. И уж точно – хорошего в этом мало. Всегда бывает мало этих дорог, сигарет, минеральной воды местного разлива, но всегда много людей и обязательные невыносимые условия, как есть сейчас – жара. И в этом нет и никогда не будет смысла.
Отличительная черта всех транспортных средств – это нереальные температуры. Либо невыносимо жарко, либо невыносимо холодно, третьего никогда не дано. И хочется списать всё на свою собственную вредность, на свою ненависть к поездам, машинам, дорогам, самолетам, фирмам перевозчикам, евреям, идиотам и к коммунизму в конце концов! – но градусники, термометры и Гидрометцентр говорят иначе – именно про то, что всё-таки стоит ненавидеть поезда, машины, дороги, самолеты, фирмы перевозчики, евреев, идиотов и, как ни странно, коммунизм. Чем больше катаюсь по городам и весям, тем больше верю в евгенику и филантропию – два основных обуславливающих фактора. Но всё проходит по приезду и каждый раз начинается заново. Темя для диссертации?..
Всё это неприятно. Но когда через неделю или через две по приезду стоишь на трамвайной остановке, ощущая как подбирается всё выше дикий холод, и слушаешь при этом песни про жаркое солнце Майами в исполнении негров – становится смешно и грустно. И что я делаю здесь сейчас? И что я делал во всех этих жарких или холодных коробках? Этот мир меня когда-нибудь достанет. Чесслово…

Что она скажет всем, когда пойдёт на встречу с ним? Правду? Опять соврёт? Или не скажет потому, что некому говорить? Я не знаю. Боюсь, что и она не знает. Желание пропадать на два года, а потом появляться неожиданно ярко – в этом вся она. Интересно, о чём она думает, когда шагает в свете сотен огней, когда в очередной раз выходит на сцену, когда в час ночи пишет смс на давно всеми забытый номер; пишет только потому, что она его помнит.
Дверь купе открылась с треском. Она уселась рядом и закурила. Прямо в купе, наплевав на людей, наплевать на правила и себя. Первая затяжка и следует первый глупый вопрос, вторая затяжка – второй глупый вопрос, третья – так может продолжаться до бесконечности или пока не кончатся сигареты. Она не любит курить, ей это не идёт, со стороны выглядит это противно. Но она курит и бросать вряд ли собирается.
Два года – это много или мало? Она всегда считала, что день назад – это уже где-то далеко. Так и живёт на поводке времени, чувств и обстоятельств. Заходит за угол административного здания и курит, задавая себе один идиотский вопрос за другим. На самом деле, она далеко не глупа. Но идиотские вопросы – её вредная привычка.
Листая толстый и безумно тяжелый фотоальбом, она улыбается. Никто так откровенно улыбающейся её ещё не видел. Видели улыбку человека, застывшего в трёх метрах от вершины, видели сотни глаз, но никогда не замечали главного. Главное у неё – в прошлом. Ненавидит тех, кто помнит о прошлом, но сама с удовольствием расскажет пару десятков историй, может даже всплакнёт и загрустит. Но прошлое для неё – это действительно прошлое, которое уже похоронено и которого не вернуть. А ведь иногда так хочется, не правда ли?..
Сила взгляда, сила улыбки, сила ухоженных рук. Она безумно красива, молода, не глупа, собрана и всё-таки она полная стерва. Это ей идёт так же, как красная сумочка под красные туфли. Попытайся она стать другой – мир бы рухнул, а вместе с ним всё то, ради чего она жила свою недолгую жизнь – сцена, поводок и несколько сотен слов, сказанных когда-то всем им.
Их больше нет. Осталась только она одна и ещё что-то, о чём иногда хочется вспомнить, да времени не хватает. Но часто вспоминает Польшу. Говорят, там всё было безумно красиво. И все, кто там не был, верят – иначе быть просто не может. Иначе никогда не было. Польша и тот маленький бар на десять столиков – они равнозначны. Из года в год движения не меняются и в этом самый главный плюс.
Был джаз, был бал, был стриптиз… Во всем этом есть похожие моменты, движения и взгляды, которыми обдают каждый день из года в год. А после всего этого у неё наступала «минута молчания» на пыльном полу. Глядя на трещинки в потолке она о чём-то думала и только в эти минуты не задавала себе глупые вопросы, которых в её голове скопилось уже тысяча.

***
Она ничего никому не сказала. Пришла как есть и даже отменила все дела. Но привычно с хрипотцой в голосе сказала:
-Давай дернем по большой кружке крепкого кофе?! – и тут же исправилась, – Давай лучше чай с мятой и конфетами?
-Давай.

Окончание порождает начало. Закончился хороший сериал – начинаешь вспоминать все серии и понравившиеся моменты. Или, например, закончились сигареты – бежишь в табачный ларек, что через дорогу. Так до бесконечности.
Наглотавшись кофе с молоком и сахаром, иду искать книгу. Вообще то я не люблю растворимый кофе, тем более с молоком и сахаром. Люблю свежий, только что сваренный крепкий кофе без молока и сахара. Крайний случай – каппучино из кофейного автомата; а чтобы растворимый – это уже что-то новенькое. И, самое интересное, – нравится же. Но завтра от этого «коктейля» стошнит.
Бездна литературы на просторах интернета. Нравится Уэльбек, Памук и Стогов. Воротит от Пелевина и прочих закулисных словоплетов. А уж неизвестные доселе авторы – это просто кошмар. Так и подбивает написать что-то своё, но читая отзывы вида: «Это роман о дружбе мальчика и девочки, которая продолжалась всю жизнь и переросла в нечто большее. Это роман о любви, о жизни, об отношениях, о семье…» – желание что-то писать пропадает.
В очередных саундтреках есть Луис Амстронг с классикой классик «What a Wonderful World». Это же надо! Такая музыка! В нотки состояния, вызванные избытком кофеиновых таблеток. Это музыка в час ночи здесь, в голове. И уже не знаю – живой или мертвый.

Он сам не помнит, как попал в эту историю. Оглянулся, а уже поздно. Ему становилось страшно, но страх постепенно проходил и наступала грусть. Иногда вечерами он замирал перед бликами монитора и вспоминал; прокручивал в голове сотни мыслей. Ночью, просыпаясь от неприятной мысли, он долго смотрел на потолок и казалось, что тот возле его носа. Иногда он протягивал руку и пытался дотянуться. Бесполезно. Потолок убегал всё выше. Он отворачивался к стене и засыпал.
За окном проносились десятки машин. По потолку бегал яркий свет и исчезал за первым же поворотом. Он открывал окно и курил. До земли было метров десять, а ему казалось, что он как минимум на небоскребе. Иногда под окнами пробегал очередной человек. Он долго наблюдал за ним, провожал взглядом и, прикрыв на несколько секунд глаза, закрывал окно и возвращался в комнату.
Улыбаясь собственным мыслям, он подпевал: «One safe place… Ah… One safe place…». В его ушах звучала музыка начинающейся осени, а он всё так же жил весной. Выходил на улицу, улыбался и долго шёл по незнакомым улицам. Он знал, что всем им нужна только его улыбка. Оставаясь наедине, он замирал и закрывал глаза. Мимо всё так же проносились люди, оглядывались на него.
Через два месяца одна светловолосая особа сказала ему, что он – Генерал Черноты. «Почему? Я же ей улыбался!». Она оставалась непреклонной и два часа в неделю тихо его ненавидела. Последние две недели он хотел задать ей вопрос. Но только открывая рот, он что-то вспоминал и снова замолкал, до следующей недели. В одно из последний встреч, он увидел, что она левша; кольцо на безымянном пальце он тоже не мог не заметить. И как только он этому огорчился – больше он её не встречал. А начиналось всё с её слов: «Не испытывайте меня взглядом…».
Время проходило быстро. Его пригласили работать в известной фирме, где он и проторчал целую неделю. Ему не нравились эти строгие люди. Наверняка, выходя из офиса, они шли в забегаловку за углом и часами обсуждали приближающиеся неприятности. Их неприятностей он не дождался. Ушёл где было меньше людей, но там было в сотню раз опасней. И там он не задержался…
Началась зима. Десятки документов и бланков, а посреди бумаг гордо стояла кружка с горячим кофе. Он не терпел кофеин днём, а ночью мог без труда выпивать по три кружки крепкого кофе и глотать сразу несколько кофеиновых таблеток. После такого «коктейля» он быстро засыпал, а под утро всё начиналось заново – потолок, машины за окном, мысли. Зима была своеобразным сейфом для всех чувств. Ворох одежды, брюки с начесом, теплые перчатки – он закрывался ото всех. Но дома начинался марафон до трех ночи. Бумаги, кофе, таблетки, нервный сон.
Отсчитывая последние зимние дни, он всё чаще смотрел в окно и ждал. Было больно и уже всё равно. Весна, знойное лето и снова осень. Круг замыкался, он замыкался. История продолжалась.

1

Стук каблука по паркету. Или это не паркет вовсе? Под ноги я не смотрю, по крайней мере сегодня. Недели три назад я хромал по хрустящему снегу и мои туфли хрустели с ним в унисон. А теперь я не там, не тут, непонятно где. И всё-таки у меня есть кое-какие идеи…
Тогда, летом в июне, ты сказала, что скоро будешь кудрявой. Я бы всё отдал, чтобы тебя такой увидеть, а 13 сентября твои кудри исчезли. Если только они были, я не знаю. Твои кудри – это, должно быть, чертовски красиво.
Определенно! Тебе нужно снова завить волосы. Не сейчас, не весной, и даже не летом. Лучше это сделать осенью. А к кудряшкам прикупить темно-бардовое пальто и такой же беретик, с маленькой пушистой пампушечкой. Ко всему прочему, тебе подошел бы светлый брючный костюм и черные туфли на высоком каблуке. Я был бы рад видеть тебя такой, да и другой тоже, да и просто видеть…
…Здесь нормальная, адекватная температура и почти нет снега. Здесь можно выпить каппучино в кафе на подобии «Подсолнуха» и выйти на улицу отдышаться, не забыв закурить и хорошенько матюгнуться. Здесь и именно сейчас я вспомнил. Холодной осенью, где-то на другом берегу, я стоял в кабинете новоиспеченного начальника. Точнее начальницы. Она – немолодая дама, склонная к полноте, с искусственной улыбкой на лице и отличным, кстати сказать, маникюром. Ко всему прочему она очень умна, по-своему обаятельна и не лишена горделивости. Она всех молодых людей называет «дружочек», а молодых девушек – «душечками» – это выглядело бы мило, если бы я не подозревал, что у неё начинается старческий склероз. Она напоминает мне мадам Эстер из романа Бориса Акунина «Азазель»; она действительно верит в добро, честь и свой долг. Всё в её кабинете – это одно добро, честь и долг. Только я с этим кабинетом никак не вязался, даже не смотря на своё пальто и прочие атрибуты джентльменского набора в стиле classic. Я был не брит, от меня пахло вчерашним перегаром, но даже это не смутило новоиспеченную мадам Эстер, которая почти сразу поставила мне «диагноз»:
-А вы, дружочек, оказывается, оцениваете людей визуально.
В этой фразе крылся упрек старой русской деревенской пословицы. И даже не смотря на проверенную веками мудрость, на мадам Эстер и мой перегар, я всё равно оцениваю людей визуально. Пусть даже моя легкая близорукость и небритость щек кого-то смущают, но я так оцениваю.
Давно, очень давно я хотел научиться рисовать. В третьем классе общеобразовательной школы мне поставили двойку за год, хотя я всего лишь рисовал березки под линейку, используя шариковую с красной пастой. Я пытался рисовать и позже, даже сейчас, но есть вещи, которым я так никогда и не научусь. К ним относится и рисование.
И всё-таки я многое вижу, но не могу копировать. Оригинал ведь всегда лучше, всегда чище и намного масштабней, чем рисунки и даже слова. Оригиналы нельзя подделать и у них есть настоящие тени – черно-белые двойники.
Есть всё же вещи, которые я не могу оценить визуально. Музыка, например, хотя тоже раз на раз не приходится. А ещё сигаретный дым. Это не просто дым – это как душа, убегающая голубой струйкой под потолок. И есть люди, которых я не могу оценивать визуально, и которых никогда так не оценивал. Эти люди из другого мира. К ним относишься и ты. А темно-бардовое пальто, берет, кудряшки и светлый брючный костюм с черными туфлями – это просто шальная фантазия. Не могу смотреть на фотографии, предпочитаю вспоминать и создавать образ. Вот в этот раз он именно такой.
Здесь с неба повалил снег. Какой-то он мелкий, неуютный, липкий. Да и я уже пьян, от меня сейчас мало толку. Себя, кстати, я тоже не оцениваю визуально. Я просто не смотрюсь в зеркало. А кто знает, может я уже даже не отражаюсь.

Ты красивый человек. Любишь джаз, любишь джазовую романтику. Под самым синим небом своего города, ты едешь в трамвае, спускаешься в метро, бежишь, улыбаешься миру, а после замираешь, когда видишь незнакомое и невероятно красивое. Знаешь, что такое красота? Красота – это когда тебе нравится.
Километры киноплёнок в голове, сотни сценариев просмотренных фильмов, диалоги героев и такой же взгляд, как и у идеала. Спорю, он получился без упорных тренировок перед зеркалом, он такой был с самого рождения. Взгляд – это смесь любопытства и обаяние, а если заглянуть ещё дальше – игра.
Смотри внимательно. Это фокус. Открывай книгу, которая сейчас на кровати и читай. Внимательно, она про тебя. А плохое окончание можно переписать. Если понадобится написать новый сценарий – ты скажи, я напишу. И не читай в трамвае.
Могу поделиться сотней секретов. Мало? Поделюсь тысячей. Вот только мне кажется, что ещё пара-тройка лет и секретами начнешь делиться ты. Я могу рассказывать бесконечно долго, могу бесконечно долго слушать, могу просто ждать. Когда смотрю эти фильмы, хочу заранее рассказать тебе сюжет. Один за одним, могу попытаться наиграть музыку и перечислить всех актеров. До тех пор, пока ты снова не задашь вопрос. Да, мне нравится отвечать на твои вопросы, а задавать их почему-то боюсь.
Посмотри, они все пропали. Ну кто они эти лица? Ты думаешь о том же? Они оборачиваются и не могут сказать ни слова. Когда молчишь ты – это загадочно, а когда начинают говорить они – это глупо. Это заметно, пусть я этого никогда не видел. Но они смотрят. И завидуют сами не понимая чему. Будь смелей, говори с ними. Они не имеют ничего против тебя.
Мир за три года сильно изменился. Не окружающее. Поменялось что-то внутри. Книга за книгой, фильм за фильмом, песня за песней – мир обрёл новые краски. Но черно-белые тона почему-то нравятся больше.

[/caption]

Я – фонарь над твоим домом. Незаметный днем и так необходимый ночью; дарящий каплю света зимней ночью, с шапкой из снега на голове и металлическими корнями-прутьями, уходящими в землю. Я могу остаться здесь навсегда, если меня не решать поменять на что-то более совершенное. И тогда свет будет другим, и корни будут не так плотно впиваться в землю.
Я – шахматная фигура. Пешка. Которую никогда никто не замечает. Обычно, она уходит с клетчатого поля одной из первых, но если ей повезет остаться, она может не сходить с этого поля никогда. И ещё есть у пешки шанс превратиться в величавую фигуру, с короной на голове и возможностями божества. Всего шесть или семь шагов вперед и можно стать тем, кто будет вершить судьбы с правом судьи или миловать, чтобы осудить в следующий раз, подарить ещё пару-тройку минут драгоценной жизни. Шесть-семь шагов – это не много, но это очень трудно. Нужна твоя легкая рука, всего одно движение которой способно заставить действовать. Но обычно – моя жизнь коротка, бессмысленна и стоит только нескольких минут в ряду таких же пешек.
Я – герой книги, которой никогда не существовало. Я могу быть только в чьей-то голове или слове, может даже на полях тетради, но не более. Я живу вечно, но только пока один человек помнит про меня. Он может наделить меня всеми недостающими человечеству качествами, я буду идеалом, самым лучшим для него одного – своего автора. Я буду его лучшим другом, его частью души, но только пока он про меня помнит.
Я – старый кроссовок, который во сто крат удобней любой новой обуви. И видел я немало дорог. Иногда мной пинали чье-то тело, иногда меня долго стирали и чистили, но главное в моей жизни – это дороги. Их было много. Чистых и грязных, долгих и коротких, занесенных снегом и раскаленных солнцем. Но я выдержал всё и меня отправили на пенсию – в темный чулан под лестницей большого дома хозяина. У меня впереди годы жизни среди разного хлама. Меня поставили к стене и придавили старой мешковитой сумкой с пустыми стеклянными банками.
Я – радиоволна стандарта GSM, которая летит к тебе, потому что кто-то набрал твой номер телефона. Вся моя жизнь – это один телефонный звонок. Не важна тема разговора, лишь бы он не кончался. Признания, истерики или молчание – мне не важно, только не прерывайте мою жизнь нажатием красной клавиши. Вместе со мной умрут слова, в которых вы выражали свои признания в любви и упреки. Вместе со мной умирает и часть вас. Максимальный срок моей жизни, отведенный оператором сотовой связи, – 30 минут. Скажите всё, что хотели сказать. Только самое важное – 30 минут – это так мало. Вам ещё жить, а мне нужно непременно умереть и унести с собой все тайны этих минут. О них никто не узнает, только вы и я, но я уже мертва, а вы продолжаете жить.

Это была неправильная осень для них обоих. Он наконец-то вывел из своей двухкомнатной хрущевки тараканов, которые ползли от соседей алкоголиков, а она полюбила листья салата. Все не так, как было обычно и суета повседневных дней приобрела новые краски. Листопад теперь казался золотым дождем, а сам дождь был брызгами небесного фонтана, который благословил их на подвиг. Подвиг, в их понимании, – это поменять привычный ход жизни. Что они и сделали, в эту самую неправильную осень.

Они сами не помнили, где и при каких обстоятельствах познакомились. Их общие воспоминания начались первого сентября, когда школьники тащились в школу, а она несла небольшую коробку и сумку с вещами к нему домой. Он, тем временем, смыл в унитазе последнего дохлого таракана, привел в порядок свой рабочий стол и помыл пепельницу. Начиналась новая жизнь, в новую неправильную осень.

Жизнь пошла своим чередом. С утра он уходил из дома, надев кашемировое пальто и начистив ботинки. Она убегала на пол часа позже, проверяя перед уходом кран в ванной комнате и балконную дверь. Сидя в офисах на разных сторонах города, они писали друг другу бесконечные смс и ждали вечера.  Вечер начинался с похода в супермаркет, что был на углу дома. Они покупали готовые полуфабрикаты, две пачки сигарет, бутылку вина – в зависимости от настроения, и DVD-диск с фильмом в отделе мультимедиа. Затем был неправильный ужин под песни битлов и грязная посуда, которую они мыли вместе.

Ночь казалась им бесконечной, а каждый фильм – шедевром. Она засыпала на его плече, а он аккуратно укрывал её толстым пледом и шел на кухню пить чай. Наблюдая за синим дымом, улетающим под потолок, он улыбался сам себе и своему счастью, их неправильной осени. Кружка пустела и он наливал себе новую порцию чая. Он мог сидеть на кухне часами, то и дело заваривая чай из пакетика и тушить окурок в пепельнице.

Утро начиналось с кофе, которое он приносил ей в постель. Делал он это неумело, но выглядело это мило и причин злиться на него не было. Она долго могла слушать его планы на день, но после чашки кофе уходила принимать душ, а он завязывал галстук и улыбался своему отражению в зеркале.

Из квартиры они выходили редко. Им нравилась эта осень, но только из окна. Каждую субботу они закупали диски с фильмами и обязательно покупали одну книгу. Когда фильмы надоедали, они читали друг другу вслух отрывки из книги, смеялись и выбрасывали книгу, чтобы в следующую субботу купить новую.

Они забыли свои прошлые жизни. Для них не было ни прошлого ни будущего, было только сейчас. Они не мечтали, не строили планы, а просто жили и улыбались своему «сейчас». Им стал безразличен мир, но они всей душой полюбили эту квартиру; кофеварку, которая каждый день дарила им по чашке кофе; супермаркет на углу дома; осень за окном и часы, проведенные вместе. Для больше не существовало друзей и родственников. День за днем они обыгрывали ставший привычным сценарий, курили на кухне и смотрели фильмы.

В самый первый день зимы он вернулся домой и не нашел её сидящей на диване. Он купил в супермаркете сигареты, очередной диск с фильмом, но она так и не объявилась. Уже позже он заметил отсутствие её вещей, пропала и кофеварка. Её телефон был не отключен, а на столе в пепельнице лежал одинокий раздавленный окурок.

В ту ночь он долго пил вино в тишине и курил в открытую форточку. Он не понимал ничего, но ощущал, что пришла зима и закончилась осень. Осень с самого начала была ошибкой, тем более такая неправильная осень. Она пришла из неоткуда и ушла в никуда, ничего не сказав и без всяких причин. Он не переживал и не чувствовал себя брошенным. Она просто сделала так, как было нужно. Осень закончилась, нужно было все забыть и жить как всегда, стерев из памяти эту неправильную осень. И, раз уж на то пошло, купить новую кофеварку.

Он кинул пустую бутылку в мусорное ведро и закурил. За окном падал пушистый снег, освещенный фонарем.

Возле раковины прополз таракан. А она, наверное, снова разлюбила листья салата.

Погода портиться в унисон с настроением. Вот-вот и начнется слякоть, грязь и что-то ещё, к чему я пока не готов. Осень – это так долго, красиво и грустно. А потом затяжная зима со своими капризами, делами и воспоминаниями над чашкой кофе и сигаретным дымком под потолком. Не могу поверить, что время останавливается и я опять возвращаюсь к тем моментам, с которых все началось. Никаких пророчеств и чудес – суровая сказка с грустным концом. Не верю, что мы ещё что-то сможем, знаю, что мы растворимся в пустоте и некому будет вспомнить наши имена, написанные маркером на подоконнике того самого дома, в который уже не суждено вернуться.

Мы обещали возвращаться, не забывать и быть на расстоянии вытянутой руки. А в результате просто все забыли, закрутились и наши души уже мертвы. Страшно думать, что я уже многое забыл, а что не забыл, знаю точно, – больше не будет. Самый яркие, но вместе с тем, самые жестокие моменты. Игра не на выживание, а для того, чтобы жить. Живем. Что теперь? Все не так, как представляли.

Чья-то любовь обрекает на жизнь и заставляет иногда прислушиваться к мечтам. Живы этим и убиваем другое, до чего нам нет никакого дела. Случайные события, с которыми можно было жить дальше, но мы упорно выбираем жесть над крышами домов, стирая внутри себя слово «душа». И даже стать бездушными аппаратами нам не суждено. Мы номинально живы без души, доверяя собственному чутью и картинкам, которые видим. Не соотносим факты, поступая всем наперекор, скатываясь на дно жизни и подлетая до небес.

Знаешь, иногда мне кажется, что перед нами не откроются врата рая, и ад для нас будет закрыт, а уж земная твердь нас и не вспомнит. Пустота без времени и пространства, без собственной души. И вот там у наступит понимание вечности. Впрочем, мы, скорее всего, попадем в ад и сделаем там свою республику – физические страдания для нас ничто, а душу мы давно убили.

Мы не боимся и поэтому опасны. Мы видели все, что мечтали увидеть и разочаровались во всем. Поняли, что красота – это когда на мокрых стенах в доме на краю мира виден луч солнца. И мы его тушили сигаретным дымом. Не понимали, не знали. Ты знаешь.

Я давно на небе не был. Жаль, что там нет любимого кальвадоса. Слушай, если попадем в ад, давай организуем свой маленький бизнес? Будем продавать на небеса кальвадос оптом! Ну как тебе идея?..

Уже почти утро. Днем опять нужно одевать костюм, рубашку, взять в руки портфель и продавать воздух. Нужно будет улыбаться, чего я так не люблю. Можешь не отвечать на это письмо. Просто вспоминай иногда. Пока…