kreatiffchik.ru

Я настенные часы над дверью аудитории. Мои стрелки умерли, моё время остановилось и иногда, когда кто-то бьет ногой по двери, моё время под тяжестью стрелок идёт назад. Когда кто-то пробегает по коридору, моя шестёра совершает неполный поворот — вдыхая сухую металлическую пыль и ломая зубья.
Женщина показывает белыми пальцами на белые стрелки, в окружении серого фона школьной доски. На левой руке, которая в данный отрезок времени вектор чужих мыслей, эмоций, чувств, на безымянном и большом пальцах два кольца. Спираль молчания тётки Нойман превратились в два кольца на чьй-то левой руке и теории кончились.
Бац! - это мгновение жизни, называемое настоящим; огромное пустое пространство, в котором невидимые векторы тяги жизни — мысли, и невидимый груз, осадок сознания — знания.
Если присмотреться с высоты настенных часов к людям, получим невидимый барьер. А по обе стороны — жизненный опыт, накопленный в виде знаний и применяемый в виде гремучей смеси из знаний и вектора (катализатора) мышления. Пока заметно только эта составляющая, но и она даёт свои результаты. Уход от системного мышления к «скачке идей», которые при первом рассмотрении неактуальный бред, а при повторном и более тщательном рассмотрении — готовые идеи, которые ещё нужно вычленить.

Дополнение:

Движение мысли, как процесс, движение стрелок, как механическое действие. Присходит по одной схеме. Но самый яркий пример был несколько лети назад, когда пьяный флейтист в этой аудитории матфака бился головой о стену. И стрелки шли назад, и время возвращало всё вокруг к прошлому пьяного флейтиста. И так же, как и тогда, его мысли бились друг о друга, а голова билась о стену. Путь не об эту, пусть там даже не было часов, но вот движение мысли… Короче, когда этот пьяный флейтист наконец-то протрезвел, он понял, что пока думает — он живет. И пусть он временами похож на растение и пьяное животное, но вот мысль — катализатор действий; в том конкретном случае — катализатор ударов об стену.

Мы сами выбираем людей. Наверное, нам так интересней страдать или делать что-то ещё. Привязываемся, плачем, думаем о том, о чем думать не следует. Меняем адреса и место жительства, идем за тенями, которых давно нет; которые ещё где-то есть, но лично для тебя их нет и больше не будет. Не случиться больше играть на собственном страхе потерь, не произойдет больше событий, обмана тоже не будет; ведь когда-то обман был тем, что нам не хотелось, а теперь и по нему приходится скучать. Обмани меня ещё раз! Обмани и больше я тебе этого не прощу. Так будет куда лучше, так будет надежней.

Раствориться в собственном голосе, когда поешь над целым городом — это цель, к которой шел целые двадцать минут своей жизни. Вот ты поднялся над целым городом со своей жизнью. Ещё несколько минут назад ты был его частью, частью всех этих людей, а теперь абсолютно один. И даже если есть ещё кто-то рядом — ты всё равно один. Одинок и душой и телом, абсолютно бесполезен и прошлогоднее похмелье дает о себе знать фотографиями в измученном телефоне, который вот-вот падет в смелых руках и воскреснет ненужной смс на рабочем столе.

Хочется нарисовать свою жизнь. Но кто-то снова выгонит с балкона, когда там закат, которого не было никогда в твоей сумбурной жизни. Кто-то отберет кисти и краски, составит расписание жизни, поставит перед фактом собственного существования и навсегда откажется делать так, как тебе нужно. Эти люди не злы. Злых людей очень мало, но их очень много наедине с тобой. Все кругом, абсолютно все — это люди, мешающие жить. И надо бы их убить, но пока ужинать, а после бежать по делам. Да, мир несправедлив. Даже твой мир, с твоими правилами.

Удобная обувь та, которая радует глаз; лучший фотоаппарат тот, в объективе которого ты красив; любимые люди те, которых ты придумал сам. Придумывать — это огромная часть жизни. Сначала видишь, потом закрываешь глаза и придумываешь других. Других и только не себя, ведь ты — человек идеала, человек всего человечества и никто и никогда не сможет стать лучше тебя для тебя самого. Иногда идеалы слабеют, собственная повседневность становится невыносимой и лучшее, что можно сделать — вынуть свой мозг наиболее грубым средством, ну или вырезать своё сердце бритвой с тремя лезвиями. Но кто тогда будет придумывать мир? Кто будет танцевать стриптиз в клубе, пить лучшие напитки, сидеть ночью на асфальте? Кто это всё будет делать? Возможно, это когда-нибудь надоест и придется перейти дорогу, чтобы купить бритву, но пока лень покидать теплую постель и выглядывать в окно.

Зарыться бы снова в цветы. Стоять бы снова над целым городом и петь песни БГ отвратительным голосом. Говорит, что будет возвращаться, но я не верю. Возвращаться туда, где всё началось? На исходные позиции своей жизни? А закаты есть там, куда я попаду лет через пять. Можно что-то вспомнить через пять лет? Нет. Слабоумие развивается стремительно и до тех пор, пока не окажешься на другом конце света. И тогда уж точно захочешь вернуться, но не вернешься. Нет больше людей, способных подарить целых двадцать минут своей жизни, чтобы посидеть над обрывом, смотреть на город и мечтать. Тогда ведь никто не знал, что мечты сбываются. И вот они сбылись. Точнее, сбудутся.

Нарисуй мне поезд. Я их ненавижу, но надеюсь полюбить в твоей картине И полюбить вообще. Людей, а может быть даже самого себя. Пусть не сразу, но постепенно. Хотя бы подари фотографию и скажи мне, что этот снимок я ещё не видел. Но только почему я всегда получаюсь пьяным на снимках? Ответь мне. И если не ответишь, а будешь далеко, будешь даже вспоминать, то оставь для меня что-нибудь выпить. Когда-нибудь в следующей жизни научусь рисовать и полюблю поезда, тогда нарисую ответный шедевр. И, кончено, подарю его тебе. Человеку, который провел целый час моей жизни над обрывом. А о чем мы тогда разговаривали — никто не узнает..

Ночами очень больно. На улице начинает светать, а в голове лотерея: усну или нет. Впрочем, я всегда засыпаю, но каждый раз появляется сомнение — смогу ли сегодня это сделать? Огромные синяки под глазами — хранилище снов и целей, который с каждым разом становятся всё ближе; их не замечаешь, приходит другое и существование продолжает идти по кругу.

Ночью встречаешься один на один со своими страхами, желаниями, со своей болью. Тебя уже выжали, проткнули вилкой и бросили подыхать. А ты ещё живой, вопреки всем законам логики и медицины. И тело замерзает, из открытого окна ужасный холод, а голове жарко. Молоточки событий, мыслей, стучат по вискам и снова соврать себе, что в этом виновато вино, сигареты, таблетки.

В страхе встречаться с прошлым что-то есть. Ночью боишься каждого шороха, а днём встречаешься и проживаешь всё ещё раз, чтобы больше к этому не возвращаться. Не сделаешь это — сдохнешь, сгниешь, а так хоть какой-то шанс забыть и, может быть, нормально уснуть через несколько лет. Может ли это утешать, но я не один такой. Ночью страх посещает нас всех, словно отдавая старый долг; тогда, когда мы не боялись и нервно спали, чувствуя разливающийся по телу коктейль из успокоительного и обезболивающего. И тогда просыпались по ночам, но мелодичный звук капельниц успокаивал и мы снова проваливались на дно, решая проснуться завтра или нет. Тогда лотереи были лучше, больничные халаты белее, людей знали лучше, а себя не понимали совсем.

До этого была целая жизнь, потом ещё одна и вот уже третья. Начиналось всё в те времена, когда не мог словами описать весь ужас, а мог его только чувствовать. Молча вздрагивая о каждого удара о землю, молча слушая звон гильз и представляя, что это колыбельная. Едкие пороховые запахи и страх, что кто-то домой может больше не вернуться. Вой сирены, которую включали по любому поводу и снова вспышки на улице, а на плотных шторах — тени. Звук разбивающегося стекла и холодный прозрачный дождь по постели. Кто-то кричит, а ты стараешься слушать только быстрый ритм своего сердца, чтобы успокоить — живой.

Ужас был и тихим. Совсем в другой стороне, совсем в другой истории, под дождём, которого не слышишь. Слышишь только собственную боль и видишь огромные капли крови на асфальте. Отрываешь рукав футболки, неумело перевязываешься сам, потом кто-то перевязывает ещё туже и какой-то нервный разговор. Ровные осколки стекла превращаются в цветные, бутылочные, они красивее, но толще и колючее. И песочная пыль на губах, словно поцелуй улиц б-гом забытого города.

Знаешь, что такого точно не повториться, но переживаешь раз за разом. А утром, как ничего не было, под холодным душем смываешься с себя всю грязь и становится на несколько часов спокойно. Пока не приходит ночь. А самое страшное ночью — уснуть и увидеть сны, из которых можешь больше не вернуться.

Герой анатомического атласа. Твоё тело помнит всю боль, все ощущения, которые ты испытывал. Твоё тело разлетелось на тысячи осколков и ты понял, что уже всё потеряно. Причем давно. Нет больше людей, которые могли бы встряхнуть тебя, дать тебе покой и умиротворение, ничего не требовать и просто молчать. Нужно всего лишь погрузиться в тишину, если не можешь услышать то, что давно должен был услышать. Самого себя. Кричи сколько угодно, выворачивай себя наизнанку, путай даты и лица, ведь ты проиграл самому себе.

Бессонница сменяется долгими снами, в которых переплетаются события и лица, а автора всему этому нет. Парадоксальные сны о человеческой натуре, в сотнях смс за один сон, возвращаются прошлые минуты и ещё чуть-чуть, самую малость, и сон станет реальностью. Нервный рывок на кровати и сон снова ушёл вместе с потоками крови. В подушку. Если бы этот человек умел плакать, он бы плакал кровавыми слезами, слезами ненависти к самому себе и к красному цвету.

Днём на улицах мерещатся старые лица. Но опять не они, не те, кто должен быть. А ты всё ищешь и надеешься, что тебя заметят. Очередной человек прошел мимо и даже не посмотрел на тебя. Смутные подозрения, что ты больше не отражаешься в зеркале, воплотились в реальное небытие. Мир есть, он вокруг, он во времени, а ты в очередном здании и тебя не видно. Там за окном настоящее, а здесь прошлое, причет настолько далекое, что и тебя самого тогда ещё не существовало. Мир иллюзий, человеческих мук и жестокой красоты. А ведь красота может быть без жестокости, но только тогда она не имеет цену. За себя, за свою красоту надо бороться до конца и быть поверженным, а не отверженным. Ещё не поздно, но сил больше не осталось. Остаётся только доползти, дотерпеть и перестать быть. Или нет? В любом случае, сдаваться живым никто не намерен.

Красивые волосы рассыпались по плечам и она улыбается. Улыбается так, словно извиняется за своё существование, за свою жизнь. Она так и не знает, что ей не чего стыдиться. Сколько же я её знаю? Наверное, целую жизнь, прожитую за несколько последних лет. Более тысячи дней и более тысячи воспоминаний каждый день. Время измеряется не сутками, а мыслями. И в любом случае…

Ты выйдешь замуж. Либо тебе попадется хороший человек, либо плохой презерватив. Либо всё будет так, как было запланировано. И наверное не стоит отказываться от планов, но их всегда можно изменить, подвинуть; о них можно забыть. Но такое забыть нельзя. И если попытаться, то ночи будут ужасно длинными и мокрыми. Забыть нельзя, а помнить всегда – опасно. Тогда получается, что надо этим жить. Или нет? В любом случае, сдаваться живым никто не намерен..

В любом кафе, баре или ресторане, среди разговаривающих между собой мужчиной и женщиной, сразу можно определить степень знакомства людей. Сконфуженное «вы», нервные движения рук, опасающиеся взгляды – это ранняя степень знакомства. Чуть похотливые фразы, небрежность голоса и движений, погружение в атмосферу разговора – поздняя степень. Наверное, существуют ещё десятки разных классификаций и признаков, но самая удобная для этого рассказа описана выше. Continue Reading »

Ревность возникает ниоткуда. Она приходит однажды утром и не отпускает весь день. Ей не важны планы на этот день, не интересна погода на улице, нет ей дела до мыслей и строчек в ежедневнике. Раскаленная белая злость на весь мир разом, на себя. Метания к стенам, бежать по городу и каждый раз возвращаться на тот самый круг, где всё и началось; у рая тоже есть свои круги, но копировали их точно с кругов ада. После обеда, злость заливается черным кофе и заедается ореховым рулетом. На место злости приходит ни с чем не сравнимая тоска по тому лету. С третьей попытки, может, получится вспомнить, сколько лет назад это было. Воспоминания каждый раз новые, словно проживаешь ещё раз те минуты, меняешь фразы и переворачиваешь в голове образы. А образов всего два, как ни переставляй – только два героя.

Вместе с моросящим вечерним дождем приходит отчаянье. Говоришь себе: «Я не хочу больше играть в эти игры!..». Звучит достойно, но на самом деле это жалко. Не от высокой морали отказываешься играть. Отказываешься только потому, что устал. Откуда взять силы, чтобы снова, месяц за месяцем проверять почту и прислушиваться к звонкам телефона? Игра не закончилась, проиграл только один из раундов. Какой по счету? Да кто его знает, счет уже потерян и игра продолжится до последнего. Самое обидное, что правила придумать не получится. Игра с завязанными глазами против себя. Только редкие минуты встреч и тихие голоса. Чтобы никто-никто не услышал, чтобы никто-никто не посмотрел на частицу жизни, которая сидит на расстоянии вытянутой руки и молчит.

Повседневная жизнь под маской тебе подобных – это тепло проектора, пластмассовым запах кофе, глянцевые улыбки и счастливые билетики в трамвае. Но собственный мир не бывает односторонним. Маска надевается и швы замазываются гримом дома перед зеркалом, а само зеркало берет себе на хранение душу. Она красива, бесценна и упряма. Чтобы жить с ней в одном ритме, нужны годы тренировок .Самое невозможное, но необходимое, - сократить десятки лет до двадцати четырех месяцев. Это как обязательная программа гимнаста на Олимпийских играх. Надо, чтобы душа сделала такое же сальто, перевернулась три раза и плавно опустилась на мягкий ватный пол; сверху, вместо лепестков роз, на голову опустятся крошки мела, словно порошок из небес.

Очередные медали пройденных испытаний, крепкое рукопожатие человека вдвое тебя старше и умнее в сотню раз. Но даже он не знает, что внутри душа проходит три этапа: злость, тоска, отчаянье. Это важнее медалек, заоблачной зарплаты в евро и это даже может заменить маленьких белых убийц, скрывающих за восхитительным запахом несколько капель никотина.

Страдание от последовательностей. Придуманные высоты обязательны для покорения, а когда сможешь рычать на себя в зеркале и разучишься улыбаться, тогда настанет время для сольного выступления джазового ансамбля души. Придется заново учиться ходить, разговаривать, смотреть на мир, заполнять бумаги. Но уже иначе. Словно учился этому в прошлой жизни, а теперь только вспоминаешь эти занятия, но живешь другим, другими. Все книги прочитаны, все песни спеты, все дела сделаны. Останется время, чтобы подарить другому. Но никто и никогда не узнает, что этого времени останется бездна.

Самые приятные визитки – шероховатые, без обилия информации. Только имя и фамилия, номер телефона и e-mail. Кто ты, откуда – неизвестно, но если есть визитка, значит кому-то нужен и готов потратить свои драгоценные минуты на пару слов. Но визитки не для этого. Мою ты узнаешь по белому цвету и терпкому запаху краски. Я узнаю твой голос и строки в письме, отзвонюсь по прибытию в мир гор, океана и вечной весны.

Если после нескольких страниц становится легче, значит можно дальше продолжать дышать и говорить. Боль проходит и маска снова на полочке у зеркала. Выкурить ещё одну сигарету, написать три письма и вновь выйти из квартиры, наконец-то забыв ключи. Сюда можно больше не возвращаться, пока тело не принесут на руках. Найди в правом кармане мою визитку и перечитай ещё раз.

А я помню те два дня. Скучный карнавал на квартире и прокуренную кухню. Даже когда человек грустит, от него может исходить свет. Добрый, мягкий, почти незаметный и грустный. Прокуренным голосом рассказывать о своих маленьких трагедиях, смеяться над своими мыслями и помнить то, что давно нужно было забыть. Бесконечные дни, разбитые по минутам и вечные ночи. Кажется, сна нет совсем, а если он есть, то какой-то сумбурный, невыносимый. Думаешь, что лишь бы дотянуть до утра, а утром всё начинается опять. Голоса, люди, телефон. Невыносимые будни и такие же невыносимые выходные. Убежать, спрятаться, задернуть шторы, очки с затемненными стеклами и курить очень долго, пока не закружится голова.
Чрезвычайно красивый человек. Как внутри, так и снаружи. Красивый чуть хрипловатый голос, который знает всё-всё. Не больше людей, которые могут спокойно рассказывать про себя. Слова словно принадлежать другому, а рассказ не заканчивается. Автор этих рассказов словно пишет на бумаге автобиографию своей кровью. Автор долго не говорил и вот подвернулся момент. С чего начать?
Попав прямо на самое интересное место, я долго слушал. Две ночи, два утра, два вечера можно было лежать на кровати и только слушать. Кто-то прямо при тебе пишет роман, ты читаешь его мысли и замираешь, когда голос прерывается на очередную затяжку. Таких долгих ночей не было больше никогда.
Родители назвали её Асей. Я больше не знал людей с таким именем, а редкое имя – признак человека, по которому жизнь прокатится колесом не один раз. Все непохожие люди, все повторяющиеся истории, а этот человек один. Непонятный, скрытный, грустный и повторяющий все судьбы всех героев мелодрам. Чай с мятой, горсть антидепрессантов на столе, сигареты со сладким дымом. Лишь бы не проснуться и запомнить всё до конца.
Горожанка. Обожает свой город, обожает все города разом. Улицы, переулки, дома, все злачные места и все люди подстраиваются под её ритм и танцуют вместе на площадях, в клубах, барах и маленьких квартирках. Весь город светится для одного человека и происходящее вокруг – один огромный карнавал. Грустный, с терпким привкусом, но бесконечный, как и сама жизнь. А каждая жизнь – это ещё одна ночь в городе, который заменил родителей и собственные мысли. Думать в унисон с городом может только человек с её именем.
Утром будят заводной музыкой и настоящим лимонадом. Ночью по городу прошел снегопад, а значит надо спешить, пока по этому снегу не проехали субботние маршрутки. Вчетвером идет по парку, улыбаемся и молчим. А за кованой оградой проносятся люди этого большого города. Они держат ритм. Давай танцевать?
Прямо на выходе из магазина распиваем на четверых бутылку коньяка. Начинается домашний вечер с мясом по-французски и рассказами. Рассказывают все, кроме неё. Знает, что завтра меня здесь не будет, а то, что было сказано – тайна одного человека, забывшего всё, кроме имени. Оно нацарапано на дне души, в которой столько всего, что невозможно рассказать всё это за одну жизнь. Наступает ночь, а вместе с ней рассказы о том, что было и что будет. Даже у необычных людей обычные мечты, но всё получается настолько красиво, что даже не верится. Красиво и грустно. Безумно, сумбурно, но в каждом слове целая радуга человеческой трагедии.
Просыпаюсь на второй день. Убиваю похмелье лимонадом и собираюсь обратно. Уже почти месяц, а меня никто не видел. Есть возможность остаться здесь навсегда, никуда не уезжать, но я еду. Никто и ничего не узнает, но я буду знать и помнить два последних дня, в которых не было места моей жизни. Она прожита другими, да и здесь я прожил чужую жизнь, но какую.
Двухдневный сон заканчивается открытой дверью, последней сигаретой прямо в коридоре и словами. Просыпаться не хочу. Не хочу заканчивать то, что и не могло начаться. Неужели всё это было только в твоей голове? Тогда ты первый, никто ещё не делал фотографий во сне.
Через год или два я приеду снова. Тогда мы поменяемся местами и рассказывать буду я. Всё-всё, с фотографиями и записями из личного дневника. Лимит в две ночи меня не устраивает, я хочу вечность.

Несколько дней назад, переходя дорогу у филармонии, я видел Т. Ты её должен помнить. Видел её позапрошлым летом, даже два раза! Т. – подруга подруги моей мамы. Подруга младше моей мамы, а Т. младше подруги моей мамы. Она моя ровесница; может на год старше, я не помню. Ну ты понял (7-7). Т. совсем не изменилась. Она меня не заметила, а я успел рассмотреть её лицо. Не изменилась. Даже те же кудряшки, а когда-то она грозилась выпрямить волосы. Ещё я видел Т. около года назад на каком-то концерте. Тогда она меня тоже не заметила, а я стал избегать концертных мероприятий. Не из-за неё, кончено. Просто тогда мне подумалось, что если я и могу встретить «старые лица», то только на концертах. У «старых лиц» похожие вкусы, между нами всегда было что-то общее. А что общего у меня с Т.?

Мне было тогда лет десять или девять. Меня отправили в ссылку на дачу к бабушке. А тогда мне там нравилось, ссылка была лучше любого курорта. Бабушка пыталась научить меня выращивать цветы, но из этого ничего не вышло. Тогда мои обязанности ссыльного ограничились только походами к магазину, что был на три линии ниже, а так же я следил за маршрутами автобусов, книгами, отданными на временное терзание соседям, ещё я оповещал бабушку о начале сериалов по телевизору. Такие нехитрые занятия. Понятное дело, что в остальное время, я был сам себе на уме. А Т. я заметил, когда расспрашивал водителя одного из автобусов о стоимости билета. Т. жила на противоположной стороне линии; туда я зачастил. Так бывает, что мальчикам девяти-десяти лет просто нравятся девочки. Нравятся и всё тут, а Т. мне нравилась. В доме её бабушки ближе к вечеру собирались все окрестные дети моего возраста. Уже не помню как, но я вписался в эту компанию. Нас было настолько много, что мы образовывали кружки по интересам. Например, компания, в которой была Т., играла в карты, а наша компания дралась с другой компанией; ну и так далее. Самое интересное, что все многочисленные компании вполне комфортно чувствовали себя на одном дачном участке. Тут мои воспоминания обрываются, но я помню, что не сказал Т. ни слова. После того лета, я не видел её несколько лет.

Меня выгнали из одной школы и я перешел в другую. Несмотря на то, что и в этой школе я «проучился» всего два дня, впечатлений у меня было масса. Я увидел тех самых ребят, с которыми мы вместе дрались на дачном участке бабушки Т.; и саму Т. я тоже увидел. Она училась в моей параллели, а уроки в эти два дня моего пребывания в новой школе, нам ставили в соседних кабинетах. Я опять не сказал Т. ни слова, хотя мог бы. И что бы я ей сказал? Что мальчикам иногда просто нравятся девочки? Глупо. Может быть, я бы и сказал что-нибудь, но меня выгнали и из этой школы. Прошло ещё несколько лет.

Подруга моей мамы сказала, что одному человеку нужна помощь. Ко мне редко обращаются за помощью, а тогда это было и вовсе дико? Ну что я тогда мог? То же, что и сейчас – практически ничего. Но если тогда я смог бы сделать что-то в принципе, то теперь я этого не хочу. В общем, мне дали телефон Т. Я чем-то помог (так и не могу вспомнить чем именно) и мы ещё около месяца разговаривали по телефону. Представляешь, я только через месяц понял, что это та самая Т.! И мы встретились.

Мы сидели на пляже, пили пиво и о чем-то разговаривали. Она рассказывала о своем детстве, о школе, друзьях, а я понимал, что она меня не помнит. Это такое ощущение некой тайны. Человек рассказывает о себе, а ты знаешь всё-всё и даже можешь что-то добавить, но молчишь и глупо улыбаешься.

От неё пахло чем-то домашним. Родным, но не приятным. Какие бы духи, в каких бы количествах она на себя не выливала, от неё всегда пахло одинаково. Т. вечерами ходила в моей куртке, а потом я дома пытался заглушить этот запах. На самом деле, я сейчас понимаю, что моя куртка ничем не пахла. Но мне казалось иначе. А Т. каждый вечер снова была в моей куртке просто потому, что ей так нравилось. И даже с этим запахом, даже тогда, она мне нравилась, как может просто нравиться девочка маленькому мальчику. Т. имеет право меня ненавидеть. Причины есть…

Год назад подруга моей мамы рассказывала, что Т. вышла замуж. Сказала это не специально, но тут же осеклась и моментально об этом забыла. Знаешь, а мне правда было всё равно. Даже стало легче. Я никогда не любил Т., у меня даже в мыслях этого не было. Было приятно вспоминать и возвращаться туда, назад, к прошлому. Кудряшки, воспоминания, запахи, ненависть – это всё где-то там. И знаешь почему? Просто иногда маленьким мальчикам перестают нравиться маленькие девочки.

Жизнь может быть очень простой. Особенно летом, когда некуда спешить и абсолютно нечего делать в этом большом провинциальном городе. А ещё этим летом твоя молодость, т.е. банальное отсутствие работы и денег. Вроде уже устал от собственного раздолбайства, а ни на что другое сил не хватает. За окном та же жара, те же выходные и никогда ничего не меняется. Кажется, так уже было пару лет назад, но в другом городе, который, тем не менее, очень похож на этот.
Самая большая ценность этой простой жизни – это сигареты и пара-тройка сгнивших печенек на столе. А больше и не надо, а больше и не будет. На одном никотине и ржавой воде из-под крана можно жить довольно долго, не верится, но это так. И ведь ничего не сделаешь, всё просто по максимуму.
В такой жизни отсутствует понятие сна. Ты вроде бы и спишь, но не помнишь когда именно, где и с кем. Когда под вечер начинает ломить мышцы, а в голове появляется похотливо-расслабленные мысли – значит прошлая ночь удалась. А где был этой ночью? Да хрен его знает. Где-то был, где-то присутствовал. А с кем? Тоже не вспомнить. Могу поспорить, что те люди, с кем ты был прошлой ночью, тоже уже забыли о тебе. Это уже зимой кто-то где-то скажет: «А! Мы же где-то как-то да?». «Ваще!..» - ответишь невнятно, а сам будешь думать: «А ты кто, собственно?».
Но большинство ночей простой жизни проходят в одиночестве. «Одиночество» - это потому что ты единственное живое существо в этой квартире, а так совсем даже не одиноко. Кто ещё может знать тебя лучше тебя самого? Клонированная копия себя в зеркале с паутиной трещин – это лучше, чем любой собеседник. Да, и вспомнить с кем в последний раз, кроме собственного отражения, разговаривал – проблематично.
Контраст полупустой квартире придают кроваво-красные шторы, под которыми ровной батареей выстроились пустые бутылки «Мерло» производства Чили вперемешку с отечественной «Кадаркой». Хочется чувствовать себя алкоголиком, но не получается – забыл, когда пил последний раз. И даже сейчас, когда очень хочется, выпить невозможно. Молодость, отсутствие работы и денег. Простая жизнь, парень. Месяц июль. 2007 год.